Мария Марта: Школа Речи

моя любовь из снега, ленивая, томная нега, что по весне растает, почву твою напитает, укроет нас до заката, лёгкая сладкая вата. мы ничего не узнаем, мы до весны засыпаем.

Мы с Игорем расстались… … с Индевором, а ведь полюбили, как родного! Хроники похмелья от Морса: Есть особый вид ностальгии, которая настигает после финальных титров. Тихое, интеллигентное похмелье, когда ты вчера досмотрел «Молодого Морса» (Endeavour), и мир вдруг стал слишком… современным. Слишком цветным. Слишком громким. И в нём больше нет изящного человека в приталенном плаще, который решает кроссворды в пабе, пьёт эль и слушает оперу, глядя на мир с непередаваемой смесью презрения и беззащитности. Моя грусть абсолютно эгоистична. Я скучаю не просто по сериалу — я скучаю по нему, по этому «потрясающему молодому человеку», который, если честно, никогда не был особенно молодым в душе. Он не молодой — он стремительный: так и переводится его имя. Стремление. Он увлекается и не может остановиться — именно поэтому он и раскрывает все преступления. Индевор Морс (блистательный Шон Эванс) с первой минуты ходит по Оксфорду 1960-х так, будто этот город — его личный, очень красивый, но пыльный склеп. И в этом есть своя эстетика. Оксфорд как соучастник преступления. Убийства здесь — лишь повод полюбоваться на Радклифф-Камеру в лучах закатного солнца или побродить по подземельям Бодлианской библиотеки, где книги хранят кровавые тайны. Оксфорд с собственными тайнами и золотистым светом делает даже самые жуткие преступления какими-то… благородными. А теперь про дуэт, который держит небо. Главная боль, конечно, не в пейзажах. Главная боль — это Фред Фёрсдей (Роджер Аллам). Если Морс — это трагедия ума, то Фёрсдей — трагедия сердца. Это история о том, как порядочный семейный человек с тяжёлым кулаком и добрыми глазами пытается спасти заблудшую душу, пока сам не начинает тонуть. В финале, когда их пути расходятся так, как мы и боялись (и как того требовала каноничная вселенная «Инспектора Морса»), становится по-настоящему больно. Шон Эванс как-то признался, что не думает, будто его герой будет «в порядке» после финала, — скорее, его ждут «невероятно грустные и депрессивные годы». И это чувствуется. Мы скучаем по Морсу, потому что знаем: впереди у него одиночество, алкоголь и слава, но уже без Фёрсдея, который называл его «сынок». И было бы слишком тяжело, если бы не фирменный британский юмор. Морс — это человек, который умудряется выглядеть оскорблённым, даже когда ему просто подают не тот сорт эля. Его отношения с коллегами — это перманентный когнитивный диссонанс: он умнее всех в комнате, но его социальный статус — где-то между стажёром и мебелью. Вспомнить хотя бы его вечное противостояние с начальником участка Брайтом, который поначалу кажется карикатурным бюрократом, а потом неожиданно раскрывается с самой человечной стороны. Или трогательную (и немного смешную) попытку Морса быть «своим» в семье Фёрсдеев, которая всегда заканчивается неловкостью. Мы скучаем по этому неловкому интеллектуалу, который не умеет жить, но умеет видеть. Сериал закончился не хэппи-эндом, а чем-то более честным. Морс не получил девушку, не получил повышения и не уехал в закат с улыбкой. Он остался один на один с собой, своим талантом и своими демонами. Шон Эванс говорит, что гордится именно такой концовкой — меланхоличной, а не определённо счастливой. Так что скучать по «Молодому Морсу» — это скучать по ушедшей эпохе, по красивой мужской дружбе, по сложным преступлениям, которые решаются не погонями, а силой мысли и бокалом виски. И да, немного по тому ощущению, когда можно было просто сидеть с Игорем и смотреть, как одинокий гений в очередной раз спасает Оксфорд от зла, оставаясь при этом самым беззащитным человеком в кадре. Пора включать что-то новое. Но, кажется, мы ещё немного посидим в тишине. Где-то там, в 1967 году, Морсу всё ещё наливают эль.

Сова и Жаворонок #рифмую басню в 16:00 утра проснулась Сова Мудра, уж очень ей сладко спится. её заклеймили птицы, особенно к ней был строг всезнающий ЖаворонОк. «режим тебе надо менять! как можно так долго спать? это же нездорово», — сказал он Сове сурово. «вот я встаю ровно в шесть, после зарядки — есть: овсянку, чай и яйцо, и результат налицо — я строен, прекрасен и свеж и одеваюсь в беж. в голове у тебя бардак, живёшь ты совсем не так, говоришь ты не те слова. возьмусь за тебя, Сова, и сделаю человека — беру тебя под опеку». «видимо, непостижим для тебя мой ночной режим. мне же так жить удобно, объясню я сейчас подробно: по ночам я, дружок, пишу и прохладой лесной дышу. сов создала эволюция — разрешено теперь в конституции нам по ночам не спать и книжки свои писать. ты утро провозглашаешь, я же тебе не мешаю песни так рано петь — я научилась терпеть и просто не замечать. попробуй и нас уважать: мы же совсем не плохие, просто немного другие», — подбирая мягче слова, отвечала ему Сова. пусть ранние пташки меня простят — отстаньте, пожалуйста, от совят!